Андрей Киселёв: Люди выбирают людей
09 февраля 2026
Интервью
Новосибирск
Архитектор и основатель студии SINTEZ.SPACE — о технологиях, публичности и о живом ощущении пространства.
Андрей, расскажите, что такое SINTEZ SPACE?
SINTEZ.SPACE — это мультидисциплинарный проект на архитектурной платформе. Он сделан архитекторами и направлен в сторону цифровой среды.
Мы занимаемся тем, что я часто называю тренд-тестингом, и применением этих трендов.
Это всё, что касается современных технологий: программного обеспечения, гаджетов, смешанной реальности, NFT. Сейчас это нейросети.
Проект вырос из образовательной среды. Три основных действующих лица — это я, Сергей Шестопалов и Дмитрий Проскурнин. С Сергеем мы познакомились в Институте общественных наук Президентской академии, где работаем в экспериментальной проектной лаборатории. Позже к нам присоединился Дмитрий Проскурнин, и это сотрудничество оформилось в отдельную компанию SINTEZ.SPACE.
Мы занимаемся тем, что я часто называю тренд-тестингом, и применением этих трендов.
Это всё, что касается современных технологий: программного обеспечения, гаджетов, смешанной реальности, NFT. Сейчас это нейросети.
Проект вырос из образовательной среды. Три основных действующих лица — это я, Сергей Шестопалов и Дмитрий Проскурнин. С Сергеем мы познакомились в Институте общественных наук Президентской академии, где работаем в экспериментальной проектной лаборатории. Позже к нам присоединился Дмитрий Проскурнин, и это сотрудничество оформилось в отдельную компанию SINTEZ.SPACE.
Для чего нужны архитектурные исследования?
История на самом деле романтичная. Мы решили, что архитектурный рынок инертный, герметичный и очень медленный в восприятии технологий. Когда у архитекторов возникает задача что-то получить в цифре, они часто говорят: «Нас не понимают, тут не то, тут не сё». Поэтому мы решили готовить ребят на стыке архитектуры и цифровой среды.
Мы представлены практически во всех вузах, где есть цифровое направление плюс архитектура, урбанистика, социология, девелопмент. Мы это тестируем буквально на себе.
Вот я сейчас в очках дополненной реальности — перед глазами несколько экранов, я смотрю и на вас, и на скрипт. Со вчерашнего дня у нас контракт с компанией, которая поставляет такие очки для тестинга. Пока смотрим, не вытекут ли у меня глаза.
Мы представлены практически во всех вузах, где есть цифровое направление плюс архитектура, урбанистика, социология, девелопмент. Мы это тестируем буквально на себе.
Вот я сейчас в очках дополненной реальности — перед глазами несколько экранов, я смотрю и на вас, и на скрипт. Со вчерашнего дня у нас контракт с компанией, которая поставляет такие очки для тестинга. Пока смотрим, не вытекут ли у меня глаза.
Вы говорили, что безупречная картинка лишена души. Как в рендерах отразить живое ощущение пространства? Не случится ли так, что «неидеальная действительность» заберёт на себя фокус?
Моё субъективное мнение — нет. Мне кажется, вещи с изъяном — не в смысле ошибки или косяка по функции, а в смысле живости — лучше отражают нашу естественную натуру. А стремление к симметрии во многом искусственно.
Вот выровнял ты стену до идеального состояния. Для тебя это альфа и омега. Ты приходишь и говоришь: смотрите, какая она ровная. Ну а меня это мало волнует. Вот искренне.
Меня больше парит, что к этой стене нельзя прислониться, рядом с ней будто опасно стоять, потому что она слишком «важная», хотя это просто стена.
Вопрос в пропорции. В том, насколько точно ты дозируешь эту «действительность» в картинке. А верность этой пропорции определяется уже внутренним, «бинокулярным зрением» каждого художника.
Вот выровнял ты стену до идеального состояния. Для тебя это альфа и омега. Ты приходишь и говоришь: смотрите, какая она ровная. Ну а меня это мало волнует. Вот искренне.
Меня больше парит, что к этой стене нельзя прислониться, рядом с ней будто опасно стоять, потому что она слишком «важная», хотя это просто стена.
Вопрос в пропорции. В том, насколько точно ты дозируешь эту «действительность» в картинке. А верность этой пропорции определяется уже внутренним, «бинокулярным зрением» каждого художника.
Хорошо. Вот есть стена, она красивая, но неудобная…
Она опасная.
В таком случае, не кажется ли вам, что в Москве, где сейчас идёт погоня за суперархитектурой, функциональность уходит на второй план? И то, что выглядит как шедевр, получается просто неудобным.
Я вам так скажу: то, что считается классикой архитектуры, часто вообще неудобно для жизни.
Вот пример — дом Наркомфина в Москве. Очень известный памятник, работа Гинзбурга. У меня там несколько лет был офис. И я честно скажу: там невозможно жить. Когда об этом говоришь, люди встают на дыбы — как же так, это же жемчужина.
Но нас тянет к таким вещам. И мы никогда не знаем, что будет удобно. Здания часто живут по сто лет и больше. То, что удобно одним, неудобно другим.
Например, дом Асеева в Тамбове — роскошный особняк 1907 года. Сначала жилой дом, потом какие-то ведомства, санаторий, лечебница, сейчас — музей. Назначение менялось несколько раз за 120 лет. Архитектура при этом остаётся яркой, притягательной. А как её внутри перестраивают — другой разговор.
Я на всё это смотрю широко. Сегодня одни критерии, завтра другие. Плюс меняется на минус, минус на плюс. Только ноль ни во что не превращается. Так что любые плюсы и минусы — это потенциальные возможности. Что бы это ни значило.
Вот пример — дом Наркомфина в Москве. Очень известный памятник, работа Гинзбурга. У меня там несколько лет был офис. И я честно скажу: там невозможно жить. Когда об этом говоришь, люди встают на дыбы — как же так, это же жемчужина.
Но нас тянет к таким вещам. И мы никогда не знаем, что будет удобно. Здания часто живут по сто лет и больше. То, что удобно одним, неудобно другим.
Например, дом Асеева в Тамбове — роскошный особняк 1907 года. Сначала жилой дом, потом какие-то ведомства, санаторий, лечебница, сейчас — музей. Назначение менялось несколько раз за 120 лет. Архитектура при этом остаётся яркой, притягательной. А как её внутри перестраивают — другой разговор.
Я на всё это смотрю широко. Сегодня одни критерии, завтра другие. Плюс меняется на минус, минус на плюс. Только ноль ни во что не превращается. Так что любые плюсы и минусы — это потенциальные возможности. Что бы это ни значило.
Как вы считаете, насколько вообще сейчас архитектор свободен?
Архитектор вообще никогда не был свободен. Всем рассказывают про «белую кость, голубую кровь, элиту творческого сообщества». На деле он реализуется за чужой счёт. Он становится заложником процесса, живёт с иллюзией, что когда-нибудь станет великим, и тогда сможет всё. С этой иллюзией 99 % архитекторов спускаются в могилу в преклонном возрасте. Но это нормально.
Архитектор может влиять. Вопрос — влияет он или нет. Это зависит от характера, от того, как он чувствует контекст, умеет читать людей и синхронизировать это со своими амбициями. Люди не шарят в архитектуре, им нужен тот, кто объяснит, что красиво, что некрасиво.
Люди выбирают людей. Им плевать на проекты. Никто ничего не понимает в проектах, на самом деле.
Архитектор всё время ходит под кем-то — то под одними, то под другими, потому что реальные деньги у него почти никогда не появляются. Крупных архитектурных компаний — единицы, а вокруг проектов крутятся миллиарды.
В год выпускается примерно 15 тысяч архитекторов и дизайнеров. Никто не хочет сидеть в пыльном чулане и чертить для какого-то дяди. Все хотят оставить след в истории. Но на деле это такой своеобразный шоу-бизнес, в котором ты ничего, кроме геморроя, не заработаешь. Но люди приходят в профессию по какой-то внутренней интенции, по эмоциональному призванию. Я это хорошо понимаю — сам здесь.
Архитектор может влиять. Вопрос — влияет он или нет. Это зависит от характера, от того, как он чувствует контекст, умеет читать людей и синхронизировать это со своими амбициями. Люди не шарят в архитектуре, им нужен тот, кто объяснит, что красиво, что некрасиво.
Люди выбирают людей. Им плевать на проекты. Никто ничего не понимает в проектах, на самом деле.
Архитектор всё время ходит под кем-то — то под одними, то под другими, потому что реальные деньги у него почти никогда не появляются. Крупных архитектурных компаний — единицы, а вокруг проектов крутятся миллиарды.
В год выпускается примерно 15 тысяч архитекторов и дизайнеров. Никто не хочет сидеть в пыльном чулане и чертить для какого-то дяди. Все хотят оставить след в истории. Но на деле это такой своеобразный шоу-бизнес, в котором ты ничего, кроме геморроя, не заработаешь. Но люди приходят в профессию по какой-то внутренней интенции, по эмоциональному призванию. Я это хорошо понимаю — сам здесь.
По поводу «остаться в истории». Как считаете, что делать с домами конца 90-х и начала нулевых — со всеми некрасивыми зданиями в бежевой плитке?
Любить и обожать.
Когда я учился в Московском архитектурном институте, было модно не любить «совок». Тогда ничего не было хуже, если ты по дороге не плюнул в какую нибудь панельку.
Но были люди вроде Николая Малинина и Анны Броновицкой, которые показывали, что это надо сохранять. Уже находятся те, кто ездит в Новые Черемушки в Москве, чтобы насладиться той истиной — и это действительно жемчужина.
Сейчас мажут калом так называемый лужковский стиль. Говорят: фу, уберите, запретите, очистите город от этого безумия. Но всё это будет любиться, люди будут хороводами стоять вокруг, чтобы не сносили эти торговые центры. Ведь это наш контекст, история, культурный пласт, внутренняя потребность общества.
Я не поклонник всего этого, не всё нравится. Иногда это бельмо на глазу города, но это то бельмо, которое на нём оказалось. А это и есть норма, в ней и есть наша русская идея
Когда я учился в Московском архитектурном институте, было модно не любить «совок». Тогда ничего не было хуже, если ты по дороге не плюнул в какую нибудь панельку.
Но были люди вроде Николая Малинина и Анны Броновицкой, которые показывали, что это надо сохранять. Уже находятся те, кто ездит в Новые Черемушки в Москве, чтобы насладиться той истиной — и это действительно жемчужина.
Сейчас мажут калом так называемый лужковский стиль. Говорят: фу, уберите, запретите, очистите город от этого безумия. Но всё это будет любиться, люди будут хороводами стоять вокруг, чтобы не сносили эти торговые центры. Ведь это наш контекст, история, культурный пласт, внутренняя потребность общества.
Я не поклонник всего этого, не всё нравится. Иногда это бельмо на глазу города, но это то бельмо, которое на нём оказалось. А это и есть норма, в ней и есть наша русская идея
Как по-вашему, важно ли архитектору уметь говорить и нужно ли быть публичным?
Я бы разделил это на две вещи. Быть публичным вообще необязательно. Это тяжёлый труд, с кучей минусов, которые далеко не всегда конвертируются в плюсы. Я, например, архитектор, который известен тем, что ничего не построил. Но я появляюсь в медиа, даю интервью, выступаю.
Уметь говорить — это другое. Опять же: люди выбирают людей. И выбирают они по истории. Если ты умеешь эту историю создавать, разгонять, если понимаешь композицию не только в объёме и пропорциях, но и в слове, в подаче, — ты начинаешь влиять.
То, что вчера ругали, послезавтра станет классикой. А умение выстроить смысл, собрать вокруг проекта людей — это работает всегда. Этому не учат. А надо бы.
Я плохой архитектор в традиционном смысле этого слова. Но я очень хороший нетрадиционный архитектор.
Я понимаю другую сторону архитектуры, которая для многих либо неведома, либо сложна, либо просто неинтересна. Я впитал всю классическую школу — композицию, рисунок, черчение, всю эту точную базу. Но пропустил её через своё восприятие.
И всё, что я делаю и рассказываю, построено по тем же правилам. Та же композиция, только в другом материале. Не в бетоне, а в смысле, речи и контексте.
Уметь говорить — это другое. Опять же: люди выбирают людей. И выбирают они по истории. Если ты умеешь эту историю создавать, разгонять, если понимаешь композицию не только в объёме и пропорциях, но и в слове, в подаче, — ты начинаешь влиять.
То, что вчера ругали, послезавтра станет классикой. А умение выстроить смысл, собрать вокруг проекта людей — это работает всегда. Этому не учат. А надо бы.
Я плохой архитектор в традиционном смысле этого слова. Но я очень хороший нетрадиционный архитектор.
Я понимаю другую сторону архитектуры, которая для многих либо неведома, либо сложна, либо просто неинтересна. Я впитал всю классическую школу — композицию, рисунок, черчение, всю эту точную базу. Но пропустил её через своё восприятие.
И всё, что я делаю и рассказываю, построено по тем же правилам. Та же композиция, только в другом материале. Не в бетоне, а в смысле, речи и контексте.
Андрей Киселёв
Архитектор и основатель студии SINTEZ.SPACE
Когда я учился в Московском архитектурном институте, было модно не любить «совок». Тогда ничего не было хуже, если ты по дороге не плюнул в какую-нибудь панельку.